Война не заканчивается миром. Нам нужна доктрина на 20 лет.
Прогремит последний выстрел, последняя гильза, звеня упадёт в лоток, тягач поставит пушку в парк боевых машин и вернётся пахать поле, «бабе Яге» вместо фугаса подвесят контейнер с удобрениями. Казалось бы, вот тот самый момент, война или военная операция закончилась, можно радоваться, запускать фейерверки и кричать «Ура!!!». Но это неправда, война не заканчивается с последним выстрелом…
Я — серая скотинка. Майор запаса, преподаватель, волонтёр. Тот, кто знает вкус изоленты на прикладе, запах мокрых портянок и звук, когда тишина давит на уши после обстрела. Я из тех, кто спит с тенями на потолке. Они оживают каждый раз, когда за окном хлопает дверь или проезжает фура.
Мы не герои с обложек. Мы — та самая окопная правда. И я говорю: война не заканчивается, когда стихают орудия. Она переселяется в нас. В наших детей. В наших соседей. И если мы сейчас не начнём системную работу, через десять лет «серая скотинка» станет обузой для общества. Спивающейся, битой, забытой.
Уроки, которые мы не выучили
После Чечни вернулись десятки тысяч пацанов. Где они сейчас? По данным Росстата, уровень безработицы среди ветеранов боевых действий до сих пор выше среднего. А сколько из них спилось? Сколько развелось? Сколько ушло в себя или в криминал? Точной статистики нет — потому что ею никто не занимался. Государство тогда, в девяностые и нулевые, латало дыры, а не строило систему. Отдельные фонды и энтузиасты вытягивали кого могли. Остальных просто списали.
А война в Осетии 2008-го? Короткая, победоносная. Казалось бы: пришли, наваляли, ушли. Но и там остались ребята с перебитыми позвоночниками, с ампутированными ногами, с головой, полной осколков. Им помогали по остаточному принципу.
Нашим законотворцам сегодня 45–60 лет. Они были свидетелями или участниками тех конфликтов. Они помнят, как система проигнорировала ветеранов. Неужели мы повторим те же ошибки — уже с новыми, ещё более страшными масштабами?
Вызовы СВО: это не Чечня и не Осетия
СВО — конфликт иного уровня. Миллионы затронутых. Десятки тысяч убитых и тяжелораненых. Целые регионы, которые годами живут под обстрелами. И дети, которые не помнят жизни без войны. Они выросли в подвалах. Они боятся громких звуков, у них чудовищные пробелы в образовании. А через десять лет они станут родителями.
ПТСР. Эта лавина накроет через 2–5 лет. По оценкам, до 20% участников боевых действий нуждаются в психологической помощи. Это десятки тысяч человек. Каждый пятый. У нас нет системы ранней диагностики, нет сети анонимных кабинетов, нет обученных психологов даже в районных поликлиниках.
Инвалидность. Десятки тысяч ребят вернутся без ног, без рук, с перебитыми спинами. Им нужна не только пенсия — им нужно адаптированное жильё, пандусы, протезы, работа, где они могут быть полезны.
Буллинг. Дети, чьи отцы на передовой, уже сейчас сталкиваются с травлей. В школах, во дворах, в интернете. Кто-то завидует льготам. Кто-то ненавидит СВО и переносит ненависть на детей. Кто-то просто жесток. А завтра, когда вернутся инвалиды с ампутированными ногами, травля может стать массовой. Это скрытая эпидемия, и мы к ней не готовы.
Дети: поколение, которому нужна не припарка, а терапия
Фонд «СвоихНеБросаем» плетёт масксети, собирает гуманитарку, помогает раненым. Я лично вожу детей участников СВО в походы, учу их доверять друг другу. Это важно. Это даёт им опору здесь и сейчас.
Но давайте будем честны: это точечные уколы, а не системное лечение.
Ребёнок, который два года просидел в подвале под обстрелами, не вылечится тремя походами. У него сформировалась психика выживальщика. Он не умеет общаться без агрессии, не может сосредоточиться на учёбе, вздрагивает от любого хлопка. А через пять лет он станет родителем и передаст эту травму дальше, если не вмешаться системно.
Ребёнок, чей отец погиб или вернулся инвалидом, платит двойную цену. Он потерял защиту и пример. Он видит мать, которая надрывается на двух работах. Он растёт с чувством вины, злости, брошенности. И если мы не дадим ему психолога, наставника, образовательные «догоняющие» программы, он пополнит ряды тех, кто «отбился от рук».
А что делать с детьми из Мариуполя, Волновахи, Северодонецка? Они не знают таблицу умножения, потому что школа была в подвале. Они не умеют дружить, потому что друзья погибли или разъехались. Их нельзя просто записать в обычный класс и сказать «учись». Им нужны восстановительные классы, наставники, психологическая реабилитация в стационарах.
И буллинг — продолжу. Представьте: ребёнок, чей папа на СВО, приходит в школу. Классная руководительница смотрит телевизор и считает «всё это не нашей войной». Дети за ней повторяют. А бабка у подъезда, насмотревшись “Гордона”, шипит вслед: «Понаехали, иждивенцы». Это не фантастика — я знаю такие случаи. И что мы делаем? Ничего. Потому что у нас нет инструкции для учителей, нет службы защиты детей от политической травли, нет телефона доверия с реальной помощью.
Что нужно системно:
Психологическая реабилитация детей из зоны боевых действий — обязательная процедура при постановке на учёт в новом регионе. Минимум 6 месяцев наблюдения и коррекции.
Догоняющие образовательные программы при каждом крупном ВУЗе или ССУЗе. Не «подтянуть хвосты», а полноценный годовой курс для ликвидации пробелов.
Институт наставничества для детей-сирот и детей из неполных семей участников СВО. Неформально, персонально, с оплатой наставнику из госбюджета.
Антибуллинговая защита в школах: анонимные каналы жалоб, обязательное реагирование, ответственность за травлю на почве политических или социальных причин.
Специальные лагеря и клубы (как мой ВПП КСК ОМБА) — не как энтузиазм одиночек, а как государственная программа с финансированием, обучением инструкторов и контролем качества.
Пока мы латаем дыры по отдельности: фонд плетёт сети, я вожу детей в лес, кто-то собирает вещи — это святое дело. Но это не масштабируется. А завтра таких детей будут десятки тысяч по всей стране. И если мы не подготовим систему, через десять лет получим социальный взрыв. Молодёжь, которая выросла в окопной реальности и не получила помощи. Которая не верит ни государству, ни школе, ни соседям.
Я не хочу, чтобы мои походные костры заменяли системную терапию. Они должны быть приятным дополнением, а не единственным лекарством.
Почему разовых мер недостаточно?
Сегодня помощь ветеранам — лоскутное одеяло. Минобороны отвело свою роль, соцзащита — свою, Минпросвещения работает с детьми, Минздрав — с ранениями. Нет единого координатора, нет единого реестра ветеранов и пострадавших. Человек выпадает из системы — и никто не знает, где он и жив ли вообще.
И самое страшное — нет принципа неотвратимости помощи. Не «если получится», а «обязаны помочь, потому что он защищал страну». И нет горизонта планирования. Сегодня есть деньги — помогаем. Завтра нет — сворачиваем программы. А война не сворачивается.
Что такое доктрина в моём понимании?
Доктрина — это не сто страниц бюрократического текста. Это:
Принципы: неотвратимость, комплексность, равенство ветеранов (независимо от конфликта), приоритет семьи, защита от буллинга.
Цели (ориентиры на 10–20 лет):
- К 2035 году — ни одного ветерана с ПТСР без диагностики и терапии.
- К 2040 году — уровень суицидов и безработицы среди ветеранов не выше среднего по стране.
- К 2030 году — все дети из зоны СВО имеют полноценное образование и психологическое сопровождение.
Механизмы: Единый госреестр, обязательное психологическое сопровождение от демобилизации до адаптации, квоты на работу, адаптация жилья для инвалидов, образовательные программы для детей из зоны СВО, антибуллинговая защита в школах.
Финансирование: не по остаточному принципу, а по принципу «незакрываемой статьи бюджета».
Контроль: ежегодный доклад президенту и обществу с участием самих ветеранов.
Что делать прямо сейчас?
Я не имею полномочий диктовать власти. Но я имею право голоса как гражданин. И сегодня я призываю:
Фонды и ветеранские организации — объединиться и инициировать разработку проекта доктрины. У нас есть эксперты, юристы, психологи, управленцы.
Общественную палату РФ, профильные комитеты Госдумы — услышать этот призыв и начать парламентские слушания.
Каждого из вас — не остаться равнодушным. Распространить этот призыв. Донести до тех, кто принимает решения.
Мы не требуем доктрину завтра утром. Мы требуем начать диалог. Создать рабочую группу. Собрать лучшие практики. Посчитать реальные потребности. А через год внести законопроект.
Камень должен покатиться.
Война заканчивается не с последним выстрелом. Война заканчивается, когда последний ветеран сможет спокойно спать, когда последний ребёнок из зоны обстрелов не будет вздрагивать от салюта, когда последний инвалид с ампутированными ногами зайдёт в магазин без барьеров и без презрительных взглядов.
Если мы не начнём сейчас, через десять лет наши дети спросят нас: “Вы знали, что нас будут травить? Вы знали, что ветераны будут спиваться? Почему вы ничего не сделали?” И нам нечего будет ответить.
Я — серая скотинка. Я толкаю этот камень. Я прошу вас — толкайте вместе со мной. Ради тех, кто не вернулся. Ради тех, кто вернулся. Ради тех, кто ещё вернётся.
